Уже прошло некоторое время после похорон, и поэтому я думаю, что я могу сказать. Я был знаком с Семеном Глузманом, который умер на днях, правозащитником Семеном Глузманом, совестью нации, как сейчас начали называть Семена Глузмана. Так вот, что я могу сказать. Он провел 10 лет в лагерях и ссылке. Это правда. Провел за реальную правозащитную деятельность, провел за свои принципы. Это тоже правда. Там не было никакой мути криминальной, как у многих тех, кого потом называли правозащитниками и политическими, не было никакой грязи. Была чисто правозащитная деятельность, и он провел 10 лет в лагерях. А вот потом с ним случился надрыв, надлом. И когда он начал понимать, что происходит в стране, а в стране начала происходить настоящая диктатура, он решил прогнуться. Это было совершенно очевидно. Он начал делать вид, что не замечает нарушений прав человека, вопиющих нарушений прав человека, ужаса задержаний и преследования людей за их мысли и мнения. И я его понимаю, потому что у всех отсидевших, по всей видимости, находится внутри какая-то закрытая капсула, которая.ю во времена, когда они могут опять сесть, внезапно раскрывается и начинает бешено сигнализировать организму — остановись, покорись, сделай вид, что вокруг все нормально. Семен Глузман был напуганным человеком, напуганным на всю жизнь. И поэтому в последние годы своей жизни он не замечал абсолютно ничего, что не хотела замечать его капсула внутри, капсула страха, назовем ее так. Можем ли мы осудить человека, который провел 10 лет в лагерях за свое мнение? Нет, не можем, потому что он имеет право на этот страх. Но делать из Семена Глузмана совесть нации нечестно. Семен Глузман тихонько сидел и смотрел на диктатуру, иногда отпуская комментарии, но очень обтекаемые, убеждая себя в том, что все вокруг правильно, а проблема только во вторжении Российской Федерации. Вот так вот.